Он жил в частном секторе возле старого еврейского кладбища. У них был небольшой домик, а рядом — недостроенный обширный новый. Туда ребята ходили репетировать. В комнате на полу стоял проигрыватель и лежали пластинки. Ну, конечно, виниловые, какие ещё. Других тогда не было. Только начали появляться долгоиграющие. Что там у него лежало? Помню медоточивое польско-русское «Пчёлка-бабочка»:

«Утром сердце своё пчела Этой бабочке отдала, И они в голубую высь Вместе с ней понеслись»,

потом модная тогда

«Тот, кто рождён был у моря, Тот полюбил навсегда Белые мачты на рейде, В дымке морской города…».

Кроме этого, эпоха характеризовалась переводными песенками, исполняемыми Великановой или Пьехой.

«Когда шумит ночной Марсель И льётся золотистый эль, Среди парней идет она, Рита, Рита, из Панама».

Ещё «Джонни» — очевидно, прообразом послужил «Джонни» Эдит Пиаф, но слова были грубо переиначены:

«Джонни, ты меня не знаешь, Ты мне встреч не назначаешь. В целом мире я одна. Знаю, как тебе нужна, Потому что ты мне нужен».

И Витькина мама, и отчим его относились к его гостям радушно. Может быть, потому, что Витька был обречён? Думаю, что вообще они были такие либеральные от природы. У Проуторовых всегда хорошо пахло, чёрт его знает чем, какой-то мастикой для полов, может быть, но не было убогого запаха еды и старых тряпок, характерного для советских квартир, да и для нынешних русских. Мама его была медсестра, а вот кто был отчим, я, за давностью лет, не помню. Скромный мужик в клетчатой рубашке.