Проводник сел в «фольксваген», взял из моих рук деньги и уехал. Мы расположились у учительницы. Марье Ивановне, вдове с лицом калмычки, приглянулся блондин майор Саша. Вздыхала, глядя на него.
По утрам в небе зажигалось палящее солнце. А в горах лежали снега. В тех местах солнечных дней больше, чем в Сочи или в Сухуми. На третий день сын учительницы приехал с подводой, на которой отвез нас через ледяные еще, но вовсю текущие горы в отдаленный дом пастухов, собственно, это была неутепленная летняя изба из досок, где была железная печка. Мы там расположились. Майор был назначен заниматься хозяйством, топил печи (одна в избе, другая «дневная» — снаружи), готовил еду. Иногда в процесс вмешивался я, и тем ему досаждал. Приезжали на маленьких лошадках алтайцы, просили водки и заводили острые разговоры о Чингисхане. Прошлая слава монголов не давала их алтайским сердцам покоя. Уступая белому человеку уже несколько веков, они грезили у костров и печей о былом величии. Майор заводил с ними разговоры. Я обычно не выдерживал ночных бдений с полупьяными «Лёхами» и «Мишками» (на самом деле у алтайцев свои, странные имена, но они не доверяют своих имен случайным знакомым, боятся сглаза).
Внизу, в долине набухали и трескались почки, у нас в горах по ночам выли волки, и искусственный ручей, прорытый для удобства вблизи нашей избы, оттаивал только к полудню. Помню Майора, тщательно возящегося с вилками и мисками, особенно он настаивал на быстром омывании мисок после гречневой каши, потому что каша засыхала как цемент.
Мы разведывали местность. Подымались, опускались, переправлялись через бурные ледяные реки, проваливались в снега, спали под открытым небом при ночной температуре в минус 10°, поддерживая всю ночь костер. Вокруг не было ни души на многие десятки километров. Мы расходились с Майором в способах ночлега. Я предпочитал настил у склона горы и костер под навесом, он практиковал ночевку на рубленых ветвях сосен вокруг докрасна раскаленного костра. Мы с ним даже ругались по этому поводу. Я, городской житель, жалел сосны, которые он каждый раз изводил, он не имел к природе никакого почтения. По утрам мы варили крутой, как асфальт, кофе, и уж тут у нас не было разногласий.