Но старший повар, встав на моем пути, схватил меня за ухо.

— Так не годится, парень! — Он отобрал мой гранат — да-да, я уже думал о нем как о своем — и вернул продавцу. Я растерялся и в то же время разозлился. Но прежде чем успел что-либо предпринять, он сказал: — Я покормлю тебя на кухне во дворце. Но прежде ты должен помыться.

Вот это да! Поесть во дворце дожа! За такое дело я бы вымыл всех вшивых беспризорных, всех гнойных прокаженных, всех больных проституток на беднейших задворках Венеции.

— Слушаюсь, синьор, — пробормотал я.

— Andiamo.

Мы миновали пекаря, у которого я воровал хлеб, и тот удовлетворенно хмыкнул — наверняка решил, что меня наконец накажут. Прошли мимо торговца рыбой, где я совсем недавно стащил копченую форель, и он погрозил мне страшным острием здоровенного ножа. Пробрались сквозь толпу покупателей, и те косились на моего поводыря и кивали, словно хотели сказать: «Вот и отлично — один негодник попался!»

Такие же грязные и неопрятные типы, как я, подозрительно выглядывали из темных углов — если человека ведет по улице хорошо одетый господин, это для нищего либо очень хорошо, либо очень плохо. Меня может ждать бесплатная горячая еда, дарованная из милосердия, или жестокое наказание, уготованное для мальчишек, о которых ни единая душа не пожалеет. Я подмигивал своим друзьям, намекая на нежданное везение, но голод был гораздо сильнее уверенности в том, что меня покормят.

На заднем дворе дворца я разделся и вымылся грубым щелочным мылом в холодной воде. Пока я дрожал в деревянной ванне, повар обрил мне голову.