— Ох, горюшко мне с тобой, — говорила она, поглаживая и похлопывая дочь по спине. — Все-то ты отцу досаждаешь. Вот сапоги-то все не переменила, так в глине и щеголяешь.
Шаня соскочила с колен матери, села на пол и принялась стаскивать ботинки.
— Надень туфли, — сказала мать.
— Я лучше так, мамуня, — тихонько ответила Шаня, сняла чулки и опять забралась на колени к матери.
— И с ним-то горе, — говорила меж тем Марья Николаевна няне. — Я ли его, злодея моего, не любила, не лелеяла! А он, на-ткось, завел себе мамоху, старый черт!
— И на что позарился, — подхватила няня, — сменял тебя, мою кралечку, на экое чучело огородное.
— Что уж он в ней, в змее, нашел, — досадливо говорила Марья Николаевна, — только что молодая, да жирная, что твоя корова. Так ведь и я не старуха, слава Тебе, Господи.
— И, касатка! — убедительно сказала няня, — недаром говорится: полюбится сатана пуще ясного сокола.
— Она — белая, — вдруг сказала Шаня, приподнимая голову.
— Ах ты! — прикрикнула мать, — с тобой ли это говорят! Не слушай, чего не надо, не слушай!
И мать сильно нашлепала Шаньку по спине, но Шанька не обиделась, а только плотнее прижалась к матери.
— И я-то дура! — сказала Марья Николаевна, — говорю при девке о такой срамоте.
— Ох, грехи наши! — вздохнула няня.
— Что, Шанька, оттаскал тебя отец? И за дело, милая, — не балахрысничай.
— Чего ж заступалась? — шепнула Шаня.
— Так, что уж только жалко. И что из тебя выйдет, Шанька, уж и не знаю, — вольная ты такая. Только мне с тобой и радости было, пока ты маленькая была.
— Я, мамушка, опять маленькая, — еще тише шепнула Шаня и закрыла глаза.
Марья Николаевна вздохнула, прижала к себе дочку и, слегка покачивая ее на коленях, запела тихую колыбельную песенку.