— Хочу, чтобы ты знала, — проговорил Зеев, высовывая голову из-под лоскутного одеяла. — Я не стану попрекать тебя твоим происхождением.

Рохель знала, что до этого дойдет.

— Я вижу, руки у тебя славные. Я их сразу приметил. Руки, привычные к работе.

Рохель понимала, что Зеев пытается быть с ней добрым, но свои руки она просто ненавидела. Толстые пальцы, утолщенные кончики, крупные ладони, ногти, которые она не стригла и не обжигала, а по-тихому обкусывала, когда не видела бабушка. Костяшки же были позором, сущим позором, подлинными носителями несчастья. Не находись Рохель в храме, когда упало кольцо, она бы семь раз сплюнула против дурного глаза.

— Овес с горячей водой по утрам… и, по-моему, нет лучшего блюда, чем чечевица с репчатым луком, да еще хала в Шаббат.

Бабушка научила Рохель месить тесто, когда она была еще совсем малышкой.

— В Шаббат у нас всегда будет мясо, это я тебе обещаю. Жареный цыпленок, ягнятина.

Рохель совсем не любила мясо, даже рыбу терпеть не могла. Есть то, у чего когда-то было лицо, — это было ей не по душе.

— Видела кожу на столе? Башмаки для Розенберга, императорского бургграфа. Я продам их христианскому башмачнику, а тот перепродаст их бургграфу. Завтра разметка. Во вторник — выкраивание. В среду — стачивание. В четверг — завершение. В пятницу утром — доставка, закупки, приготовление пищи и уборка к Шаббату. Не хочу, чтобы ты чересчур утомлялась, жена, но как-нибудь потихоньку мы с этим управимся… — Зеев поставил свечу у края кровати. — Ну, что ты стоишь как башня на Староместской площади?

Рохель передвинула вперед одну ногу, затем другую. Зеев ждал. Она подошла еще ближе.

— Давай, давай, — сложив ладонь чашечкой, Зеев поманил ее к себе.

Наконец Рохель добралась до края кровати.

— Теперь, жена, тебе придется снять все верхние и нижние юбки, — Зеев снова взял свечу с оловянной тарелочки и поднял ее повыше, желая понаблюдать за Рохелью.