Отец Петр поежился. Косицы его тряслись на затылке.
- Вот, скажем, сей глуховатый иерей отец Петр! Что с него взять? Соленый огурец да облезлую камилавку? Отец Петр хихикнул.
- Я безгрешен,- сказал он с опаской.- Мне намедни восьмой десяток пошел.
- Грехов на тебе, понятно, нету по дряхлости тела и убогости разума.
- Напрасно вы так говорите,- заметил я благочинному.- Отец Петр - добрый человек. Зачем его обижать.
- А он не обижается,- благочинный повернулся к отцу Петру.- Вот видите, кивает. Смирение пастырское
предписывает ему сносить безропотно и глад и поношение. А вы, молодой человек, за пастырей заступались бы не здесь, в Екимовке, а там, в Москве, в Кремлевских палатах, где новые кесари пекутся о благе народа. Все хорошо у большевиков, все одобряю, кроме запрета держать лошадей и устраивать конские ярмарки. Я на коней был первый мастак от Рязани до Липецка. Ни одной ярмарки без меня не обошлось. Как взойду на ярмарку, так всех цыган-барышников будто корова слизнула. Крепко я им холки накручивал! А вы говорите,- большевики!
Отец благочинный внезапно замолк, опустил голову на грудь и страшно захрапел. Так прошло несколько минут.
- Срам! - сказал мне шепотом отец Петр.- Заметут его большевики! Ой, заметут!
- Не заметут! - неожиданно и совершенно спокойно ответил отец благочинный, открыл глаза и оглушительно чихнул.- Не радуйся, отче Петр! - Он чихнул второй раз.- Как бы тебя самого не замели из Екимовки.
Благочинный чихнул в третий раз, потом - в четвертый, и вскоре зальца начала дребезжать и позванивать от его богатырского чиха.
Наконец благочинный отчихался, вытащил из кармана обширный красный платок, обстоятельно вытер лицо и сказал ясным голосом:
-У меня хмель выходит чихом. В каком бы опьянении я ни находился, а на двадцатом чихе я тверезый. Как стеклышко! Такая особенность!
Он встал, попрощался и напоследок сказал отцу Петру:
- Сиди! Никто тебя не тронет.