Но точно так же, как в Сербии Николаю Морозову было приказано забыть свое имя и откликаться только на позывной Казак, так и теперь он нигде и ни с кем не должен вспоминать о своих боях. Были лишь отчет в одном экземпляре на нумерованных листах с грифом «секретно» для командования части и долгий вечерний разговор с сухощавым мужиком по имени Лев Сергеевич — и все. Больше Николай ни с кем и не вспоминал о той войне — кроме себя самого. Товарищи по эскадрилье лишь заметили, что после странной «командировки» Николай стал сдержаннее и как-то старше.

Со многими юношескими иллюзиями ему пришлось распрощаться — на Балканах Казак повидал и братьев-славян, готовых вцепиться друг другу в глотку, вспомнив распрю столетней давности, и фашиствующих русских, готовых огнем и мечом наводить «правильный новый порядок» хоть в своем доме, хоть в чужом. А еще были русские-мародеры, были расчетливые дельцы всех национальностей…

Для Казака, который всегда верил в изначальное русское благородство, исповедовал идеи славянского братства, это могло стать жизненным крушением, но не стало.

Ведь было и другое — люди, которые, наоборот, поддержали и укрепили его веру. Не словами, не проповедями, а просто своей жизнью, а некоторые — и своей смертью.

Был немолодой летчик, имени которого он так и не узнал, а которого звал, как и все, Дедушкой, — тот в минуту откровенности признался, что деньги за вылеты перечисляет детским приютам. Был командир группы Корсар, которому ни по каким инструкциям нельзя было летать. Были четверо сербов, ушедших в самоубийственную атаку без сожалений и жалоб на судьбу. Был племянник богатого дядюшки в чине унтер-офицера, вздыхающий, что не хватило денег на «Тунгуску», пришлось подержанную «Стрелу-10МЗ» покупать — словно речь шла о развозном фургончике, а не о боевой машине. И была еще…