Андрей Корсан мог бы рассказать про то, как чуть было не спился после отстранения от полетов, спасали лишь занятия в секции — да и туда в конце концов учитель попросил не приходить, не срывать злость на спарринг-партнерах. Как болтался на должности замначмета, словно кусок навоза в проруби, сознавая свою ненужность. Как неведомыми самому себе словами убедил командира дивизии негласно направить его волонтером в неведомую Сербию, про которую не знал почти ничего, кроме одного: там снова можно будет летать.

Он мог бы описать Наташе, что увидел и пережил за полтора месяца на Балканах, где шла настоящая война — и в воздухе, и на земле. Но обязательно добавил бы, что, несмотря на всю жестокость и грязь, несмотря на подстерегающую его каждую минуту смерть, одноглазый летчик с кодовым именем Корсар там летал, поднимался в небо и был этим счастлив.

А еще мог бы рассказать, как, вернувшись, узнал, что должность-синекуру сократили, и капитана Корсана в конце концов откомандировали в Москву за новым назначением. Но в механизме министерства обороны что-то заело, решение о его судьбе почему-то все никак не принималось, и он почти все лето проторчал в столице. Торопить полковников из арбатского «квадрагона» Андрей не собирался, потому что был уверен: куда бы его ни послали, лучше не будет, хуже, впрочем, — тоже. Летать ему больше никто и никогда не разрешит.

Но зачем все это Наташе? Студентка-четверокурсница филфака МГУ, случайно познакомившаяся со этим немного странным молодым мужчиной, с удовольствием проводила с ним время, но вела себя так, что чувствовалось: если, а вернее сказать, когда они расстанутся, она так же легко познакомится еще с кем-нибудь. Андрей тоже не настраивал себя на длительный роман и распахивать душу настежь не собирался. По взаимному молчаливому согласию такое положение дел устраивало обоих.