— Дяденька! — тонким, ультразвуковым каким-то голоском пропищал карлик. — Дай на мороженое, етит-твою-мать!

— Мороженое зимой есть вредно. — Ставский мужественно продолжал относиться к нему как к ребенку…

— …малолетнему, — неизвестно к чему сказала старушенция и добавила нежным басом: — Мой сын. Сто лет. — При этом бурые зубы ее торчали вперед и глядела она непременно цыганскими глазами.

— Так, слушаю… — от всего сразу поежился Ставский.

— Ща, я токо высморкаюсь. — Зажав нос двумя грязными пальцами, она проделала ловко и гадко важное это дело («Фу ты… чтоб тебя!» — отвернулся Ставский). — Ну вот, милок. Денег я у тебя взять хотела.

— Сколько? — поинтересовался милок, денег давать, разумеется, не собираясь.

— Все какие есть.

— Понятно, — понял милок, отстраняя карлика, уже самозабвенно игравшего брелоком на молнии его куртки. Карлик сразу оскорбился и заявил:

— Куртка у тебя дутая, сапоги дутые и сам ты весь дутый.

— Ну-ну, — поощрил его Ставский и отправился было восвояси, но настиг его старушечий нежный бас: «Погибнет душа твоя, господине». И замер Ставский, и было ему от чего замереть, потому что как раз об этом думал он, идя по Суворовскому. Кажется, даже успел сказать себе: «Погибнет душа твоя…»

— Откуда Вам известно мое прозвище? — Ставский обернулся.

— Удивляться лучше вовремя, — скучно сказала старушенция. — Цыганка я, вишь. Погадать?

— Не надо. — И опять хотел уходить.

— Чего ж тебе надо? Воланды на дороге не валяются. — Старушенция смеялась беззвучно. Ставский вздрогнул.

— Дядь, а сапоги такие где достал? — заорал вдруг карлик. — С рук небось?

— С рук, — безразлично ответил Ставский и выгреб из кармана деньги — «все какие есть». — Возьмите.

— Оставь, — ухмыльнулась цыганка и добавила протяжно: — Госпо-ди-и-не… — Дернула карлика за руку, быстро-быстро пошла по бульвару — карлик запрыгал за ней, истошно визжа: — Жрать с мамкой неча, жрать обратно неча, с голоду подохнем, сук-кины дети!