«Боже мой!» — прошептал Егор и остановился, силясь опомниться, выйти из опьяняющей одури минувшего… Но вокруг стояли дебри лесов, разительно похожие на якутскую тайгу: ни троп, ни конца и краю просыпающейся земле. Певчий хор птиц славно вел заутреню в непоколебимом храме дерев, несущих хоругви и ризы невесомых туманов, и трепетала каждая былинка, цветок и хвоина, каждый листок пел и жил, всякая букашка ползла к свету и теплу, умело вплетая свой стрекот, подлаживаясь песне. Радуясь… Славя…

Внезапно пахнуло гарью и сладким тленом мертвечины. Лес прорезало шоссе, и, когда Быков осторожно выглянул из кустов, открылась глазам преисподняя. Картина смерти… Раздавленные танками повозки и новенькие пушки-сорокапятки, вздутые трупы людей и коней. Лес посечен осколками, переломан танковыми гусеницами. Видимо, они вобрали в себя столь крови, что оставили по дороге черные зловонные следы, ускользающие спаренными гадами на восток. Рои мух гудели над обезображенными, кишащими червями лицами красноармейцев, лопнувшие швы гимнастерок шевелились белым кипением. Невообразимый смрад спазмами перехватил горло Быкову, но он пересилил себя и ступил прямо в этот ад. Потревоженные жирные мухи стали липнуть к идущему зеленым роем, клубиться перед глазами, чуя свежую еду для своего прожорливого потомства. Егора поразила их свирепость и наглость, они вовсе не страшились человека, отведав его. Быков отломил ветку с молодого дуба, с ожесточением хлестал ею парной, лишенный кислорода воздух, сшибая под ноги разъевшихся стервятников.

Люди тут умирали каждый по-своему: кто дополз к дереву и притулился спиной, кто успел закрыть голову руками, да так и белел облезшими костяшками пальцев. Но самое страшное — раздавленные гусеницами тела, дикое месиво. Трудно представить, что это был человек… Жил… Смеялся… Любил…