— Хорошо, — ответил Костя.

Ему улыбался весь мир. Через дверцу палатки ему был виден кусочек песчаной степи с холмами. Силуэт пограничника с винтовкой в руках рисовался на фоне синеватого неба. Легкий ветер осторожно колыхал края занавески, и слышно было, как песок шуршал об упругие стенки палатки, словно кто шутя бросался в них мелкими камушками. И все это Косте стало новым и милым, как будто он никогда раньше не видел этого неба и песчаных барханов.

Ему захотелось пить и обязательно чего-нибудь кисленького, похолоднее. Он взглянул на кусочек неба и песчаную даль пристально-пристально. Перед ним на мгновение развернулась картина широких полей, лесов и рек его прекрасной родины. Остро и хорошо почувствовалось, что он любит свою родину с ее бескрайными степями, любит хороших, простых, отзывчивых людей, любит Петрова, Керима, Федина, санитара Ганю, который как-то на базе пел под баян удивительно мелодичную песню про березку, и все на дворе базы слушали и просили спеть еще.

— А ведь я был плох, Наташа, — произнес Костя. — Но знаете, я очень много думал о вас…

* * *

Через сутки Костю со всеми предосторожностями переправили в изолятор при противочумной станции.

Он выздоравливал. К нему зашел Петров, когда уже всякая опасность миновала и карантин, кончился.

— А я с урочища. Сусликовые очажки нанесены на карту, и теперь тут начнут планомерное их уничтожение. Вот телеграмма. Нас с тобой вызывают в центр.

Костя сказал:

— Очень спешно?

Петров улыбнулся:

— Наташу тоже вызывают. Она уже закончила здесь свой стаж и будет работать у меня в институте. Она очень интересуется т…

— Чем это я интересуюсь? — спросила вошедшая Наташа.

— Т… твоими геологическими работами, — договорил Петров. — А кстати, она имеет право интересоваться и тобой… Да, да… Ведь сыворотка-то, спасшая тебя, была приготовлена ее руками.