— Не задерживаю.

На следующий день старик аккуратно занимался подсчетом новых колоний чудесной палочки. На некоторых чашечках они почти сплошь покрывали розовым налетом поверхность агара. На промокательной бумаге старик небрежным случайным почерком написал: 42–31. Это было похоже на телефонный номер. Потом он подумал и приписал несколько слов. Получилась как бы для памяти расходная запись: Ужин в Мулен-Руж 42 франка 31 сантим. Это выглядело правдоподобно, даже характеризуя естественную старческую педантичность.

А девятка как раз в эту минуту на другом конце Парижа усаживался в экипаж Жана Корво, придерживая в кармане легкий груз стеклянных наперстков.

— Мсье сегодня один? — любезно осведомился кучер, приподнимая свою лакированную шляпу.

— Как видите, — так же любезно ответил девятка. — Мой приятель через час будет ждать где-нибудь на пути. Поезжайте прямо, не сворачивая…

— Да, мсье, — охотно отозвался Жан Корво и тронул лошадей.

Ворона, кажется, заинтересовалась нашими физиономиями, — думал девятка о кучере. — Недаром меня послали одного с этими проклятыми палочками.

Потом он подумал, что, может быть, миллиарды чертей, сидевших в его кармане, вовсе не чудесные палочки, а холерные запятые, а иметь дело с холерой что-то не хочется. Навстречу экипажу шел взвод зуавов с ружьями на плечах, и девятке показалось, что усатый капрал подозрительно покосился на него.

Над Высшей военной школой реял самолет. Девятка прищурился на небо и больше по привычке, чем по необходимости, профессионально определил тип машин: Учебный. Старая туфля. Тупой мозг девятки медленно переваривал впечатления, и он чуть не забыл, что пора действовать. Экипаж проехал уже мимо военного плаца. Но только что девятка вытащил первый наперсток, как часовой, бравый пуалю в парусиновой каскетке, крикнул кучеру:

— Подстегни своих кляч!

Экипаж рванулся вперед. Перед девяткой совсем близко мелькнуло лицо часового, с насмешкой пробормотавшего: