– Но я не обучаю карате, Илья.

Пацан молчит. Но не уходит. Молчит и Рощин.

– Я, Илюша, обучаю боевому искусству, – поясняет Рощин. – Боевому искусству ниндзюцу. Искусству, понимаешь?

Пацан поспешно мотает головой – мол, что же тут непонятного...

– А овладеть любым искусством, тем более боевым, может не всякий, – продолжает Рощин. – Далеко не всякий. Тот, кто просто хочет научиться драться, боевым искусством никогда не овладеет, у него просто не хватит терпения. А вот тот, кто готов постоять за справедливость, за добро... Вот такой человек может стать мастером. Не сразу, конечно же, это потребует огромного труда...

Пацан молчал.

Как-то по-книжному получилось, подумал тогда Рощин. Как на политинформации. Сейчас пацан уйдет. Уйдет навсегда, в подворотню. Его уж в школе, на уроках да на всяких собраниях такими фразочками трахали... Все равно что групповое изнасилование. Так что к казенным словам у него стойкий иммунитет, иначе бы и не выжил. А что он, Рощин, может еще сказать? Вон там, позади пацана, рядом с раздевалкой на скамеечке сидит дядя. Неприметный такой, не старый, не молодой. В штатском. Тихо так сидит, вопросов не задает. А как только ребята по домам разойдутся да уборщица ведрами греметь перестанет, вопрется в зал, не снимая обуви, и распахнет перед рощинским носом заветную красную книжицу.

– Я готов, – произносит неожиданно пацан, поднимая глаза. – Готов за справедливость...

Рощин улыбается, подмигивает пацану.

– Давай в раздевалку и на турник! Подтянешься десять раз – возьму!

Пацан подтянулся одиннадцать. Тянулся было, сжав зубы, на двенадцатый, но уже никак...

А дяденька в штатском потом подошел. И книжицу красную показал. И с тех пор, помимо своих учеников из спортклуба, стал Михаил Петрович Рощин натаскивать парней из всяких интересных ведомств. И продолжалось так около трех лет. Утром на госслужбе, вечером с ребятами для души...