Никто еще не проснулся. В том числе и Катя, старшая ее сестра, спящая здесь же. Тихо и за дверью. И хорошо, что спят. Ей не хочется, чтобы кто-то, пусть и самый близкий, потревожил ее.

Две Ксюши. И одна внимательно вглядывается в другую.

— Очень обыкновенное лицо, — приходит уже не в первый раз к заключению девочка, вздыхая при этом. Она не красавица, но и не дурнушка. Вот только нос… Слегка курносый и обидно короткий. Совсем не как у древних римлян, о которых вчера им рассказывала Анна Александровна.

Ксюша берет с кровати простыню и набрасывает наискосок, через плечо. Похоже или нет на тунику? Напоминает ли она гордую патрицианку? Девочка поворачивается боком к зеркалу. Нет, у нее совсем не римский профиль! Противный нос! И веснушки в придачу. Если бы на носу только… А то разбежались во все стороны.

Из соседней комнаты раздается мелодичный бой часов, а вслед за ним и голос мамы:

— Доченьки, вы слышите меня? Пора вставать!

— Мы не спим, мама, — отвечает Ксюша и за сестру. Девочка оборачивается на скрип двери. В маминых руках гребень, она причесывается на ходу. Ксюша прижимается к ее груди. В такие минуты ей вовсе не хочется быть взрослой.

Теперь мама перед зеркалом. Вот она — совсем другое дело. Лицо правильное и тонкое. Длинные шелковистые волосы падают на складки ночной сорочки. А какая у нее улыбка! И ни единой веснушки!

— Вставай, соня! — теребит мама Катино плечо. — Скорей поднимайся, а я пошла ставить чай.

Завтрак — самая беззаботная часть дня. Он проходит в шалостях и веселых разговорах. Одно плохо — к чаю ничего нет. На блюдце перед сестрами по два маленьких сухарика.

Катя чуть задержалась, и Ксюша выходит из дому одна. На улице пустынно. Только дворник Пахом в длинном белом переднике наводит чистоту у подъезда. Он первый, кого она встречает каждое утро по дороге в гимназию. Борода у Пахома — от глаз до пояса. Он только с виду страшный. А глаза добрые и лучистые, как у Деда Мороза. Ксюше нравится, что здоровается он с ней уважительно, как со взрослой, и называет барышней.