- Вот ты, я вижу, тоже воевал... Мог бы, значит, как пострадавший герой войны выбрать себе для жизни любую точку страны... Хоть Ленинград, а хоть и Сочи... Так я говорю?

- Само собой...

- А почему вернулся?

Угощение Федора делало инвалида догадливым:

- Так ведь родина, как-никак. Правду, видно, в народе говорят: не нужна твоя хваленка, ты отдай мою хуленку.

- Вот то-то и оно... А меня леший крутит по миру, как, извини, дерьмо в проруби, или навроде перекати... Хлипкая душа в человеке нынче пошла, безо всякой привязи, хоть заместо киселя вычерпывай... Если я здесь вырос, сколько похоронил, сколько на крестинах выпил, чего это меня на Курилы манит, вот что ты мне скажи, человек хороший?

"Человек хороший" был, видно, готов поддакивать ему до бесконечности, лишь бы выпить:

- Это ты, парень, в точку, это так, как в воду глядишь, с твоей головой тебе бы на верхи, не меньше.

- Верхи - не верхи, - Федор все больше проникался к собеседнику, - а три специаль-ности имею, на фронтах ходил не за последнего. Шесть блях наработал и все не ниже как "За отвагу".

- Орла по полету видно, - не унимался в своем рвении инвалид, и кроличьи глаза его обволакивались надмирным блеском неистребимой питейной жажды, - такие люди нынче не валяются...

Разговор в таком духе продолжался до самого закрытия, и к тому времени компания вокруг их стойки разрослась до размеров небольшой полуроты, где каждый готов был глядеть в рот своего благодетеля, хоть до третьих петухов, не забывая при этом заказывать себе за его счет очередную выпивку, причем с закусью. Инвалид незаметно испарился, где-то посредине Федорова рассказа о детстве и юности, а новые слушатели уже внимали его фронтовой эпопее:

- Комбат грит мне: надо, мол, Федя, надо. А я ему: надо, мол, значит надо, заделаем в лучшем виде, на меня, мол, как на каменную стену. Ну и двинули мы втроем, два верных кореша у меня были, водой не разольешь, в огонь и воду, куда хошь...