Стол — это аэродром. Спички — это лайнеры.

И начал Петрович двигать по аэродрому лайнеры, выстраивать их, делать взлеты и посадки.

Зая наблюдала и думала: «Вот бабушка уверена — дед старый и теперь не летает. А дед все равно летает — на ладонях, на спичках... Недаром самолеты сидят в нем, как гвозди».

Петрович и Зая так надолго здесь застревают, в этой комнате на третьем этаже, что диспетчер успевает объявить по радио о посадке самолетов из Челябинска и Ростова. Он бы, наверное, сказал и про помидоры, да про них по радио не объявляют.

Потом Петрович и Зая идут в буфет. Устраиваются в низких креслах с растопыренными ножками. Петрович пьет черный кофе, а Зая — молочный коктейль. Он в тонком высоком стакане, и пить его надо через соломинку.

Заю это веселит, она незаметно дует в соломинку, пускает в стакане пузыри.

Петрович и Зая смотрят в окно на аэродром. Наблюдают, как тягачи подвозят самолеты к перрону. Как их заправляют горючим. Чистят и моют, чтобы стали синими и прохладными. Как подъезжают и отъезжают трапы, тележки. На тележках пакеты и посуда для буфетов, или почта, или еще какие-нибудь грузы.

Петрович и Зая никого не встречают и никого не провожают. Но им хорошо на аэродроме.

А когда они вернутся домой, их будут ругать, что опять опоздали на обед, что опять неизвестно где болтались и что у них надо забрать автомобиль и запереть в сарай. Ведь дома никто не знает, что они ездят на аэродром.

Это был первый после осени зимний холод. Дожди замерзли и выпали снегом.

Петрович и Зая ехали на аэродром. Дед был в теплой куртке, а внучка — в короткой шубе с капюшоном.

В автомобиле пахло зимой. На крыше ехал снег, а на буферах ехали сосульки.

В последних жилых домах в разноцветных ящиках на балконах торчали цветы, белые от снега.

Морщины в овраге тоже сделались белыми, и дубовый лес, и скамеечки в березовых рощах.