Под этим углом зрения, с высоты, перед нею возник упорядоченный водоворот домов и улиц — с неожиданной, удивительной четкостью той схемы. Хотя в радио Эдипа разбиралась хуже, чем в Южной Калифорнии, во внешнем виде обеих моделей она увидела некий иероглифический, потайной смысл, тенденцию к выстраиванию связей. Вряд ли Эдипа смогла бы понять, о чем хочет поведать ей схема (попытайся она в это вникнуть); так же и первая минута в Сан-Нарцисо — откровение колыхалось где-то рядом, но уже за порогом ее понимания. Вдоль всего горизонта висел смог, солнце над светло-бежевой местностью было тягостным; она и ее «Шеви», казалось, остановились здесь в самый разгар странного, сиюминутного религиозного обряда. Будто на другой частоте — или из центра вихря, вращающегося слишком медленно, чтобы разгоряченная кожа ощутила его центробежную прохладу, произносились слова. Все представлялось именно так. Подумалось о Мучо, ее муже, пытающемся поверить в свою работу. Может, он чувствовал нечто подобное, глядя сквозь звуконепроницаемое стекло на коллегу в наушниках и давая сигнал к следующей записи — жестами, стиль которых монаху мог бы напомнить о елее, кадиле, потире, а на самом деле Мучо всего лишь настраивался на голос, на голоса, на музыку, ее идею, — окруженный ею, врубающийся в нее, как и все правоверные, для которых она звучала; быть может, стоя рядом со Студией А и глядя внутрь, Мучо знал, что даже услышь он музыку, все равно в нее не поверит?

Но тут эти мысли покинули Эдипу, будто солнце погрузилось в объятия облака или, нарушив "религиозный обряд", в чем бы он ни заключался, сгустился смог; по поющему асфальту, на скорости 70 миль в час она выехала на трассу, ведущую, должно быть, к Лос-Анжелесу, и двинулась дальше по пригороду, который смотрелся немногим лучше, чем тощая полоса отчуждения дороги, — размежеванный стоянками, брокерскими конторами, банкоматами, небольшими бизнес-центрами и фабриками, адреса которых нумеровались числами от семидесяти до восьмидесяти тысяч.