Сергей Петрович Бородин подышал на заиндевевшее стекло теплушечной рамы и сквозь оттаявший кружочек разглядел на фасаде вокзала, как раз там, где должно быть название станции, трепещущий на ветру плакат с кривыми буквами: «Разруха страшнее Врангеля».

Привычным жестом одернув кожанку, Сергей Петрович помог немолодой, суровой с виду женщине стащить с полки вагона дорожный узел, пропустил её вперед.

После многодневного пребывания в затхлом вагоне, прокуренном махоркой, воздух привокзальной площади показался сладким. Его хотелось пить маленькими глотками, как пьют свежую ключевую воду. С пасмурного неба сыпала снежная крупчатка. Со стороны замерзшего Днепра набегал пронизывающий сырой ветер.

Родной город встретил Бородина непривычной тишиной. Бородин не искал попутчиков, поэтому переждал, пока немногочисленная толпа пассажиров рассеялась, затем, словно вспомнив о чем-то, круто повернувшись, направился в здание вокзала.

Входные двери вокзала не закрывались ни на минуту, и все же воздух в зале ожидания был удушливый, застоявшийся. Казалось невероятным, что люди даже в такой обстановке могут заниматься своими обычными делами: есть, спать, рассуждать и спорить.

Круглосуточный говор утихал лишь в те мгновения, когда здание вокзала вздрагивало в такт приближающемуся поезду. Люди, истомившиеся ожиданием, вскакивали со своих мест, толпились у выхода в надежде вырваться из этого тупика — последней железнодорожной станции Херсон.

Когда Сергей Петрович переступил порог зала ожидания, пассажиры уже пережили одну из таких напрасных тревог: никому не было известно, когда прибывший поезд отправится обратно. Придут смазчики, постучат по колесам, выбракуют «больные» вагоны. Затем санитары обработают теплушки противотифозной жидкостью, сменится паровозная бригада и загрузит тендер вместо дров старыми шпалами, сложенными в штабель у тупика. Лишь тогда железнодорожное начальство вместе с военным комендантом станции будет решать, как использовать этот эшелон, чудом добравшийся до прибрежного города.