И пели старухи, и песня их навсегда врезалась Клавдии в память:
Георгий купил избу, перекрыл крышу, переложил печи, и стали они жить своей семьей. Он был хозяйственный, хваткий на дело мужик. Разве только частенько зашибал хмельного, а после этого случались с ним нервные припадки. Но Клавдия не упрекала: контужен на войне, прошел пекло…
А Георгий под хмельком пытался играть на гармонике и говорил:
— Знаешь, Клава, почему я иногда выпиваю? Молодости жалко. Ушла наша молодость с войной. Горько… Вот есть такое слово: тризна. Читал я в книжке. Тризна — это вроде как поминки. Вот и справляю я тризну по своей молодости. Одно утешение у меня ты. Эх, и люблю же я тебя!
Она краснела от этого приятного для нее признания и мягко упрекала:
— Меньше пей. Здоровье береги!
Похмелье проходило, и Георгий становился сдержан и послушен. В колхозе его любили.
Клавдия думала о муже, и образ Василия тускнел, прятался в дальнем уголке памяти. Но стоило ей только вспомнить прошлое — Василий вставал перед нею молодой, с венкой на ремне; и ей казалось, что у нее сладко ноют губы от поцелуев, и быстрее стучит сердце. Она закрывала глаза и видела, как над рекой медленно плывет месяц, в осоке вспыхивают голубые искры и на берегу блестят валуны. Всё кругом полно и движения, и покоя.
* * *Георгий пришел из бани размякший, в благодушном настроении. Клавдия поставила на стол самовар, собрала ужин. Глеб в горнице неумело повязывал галстук, собираясь в клуб. Он вышел на кухню стройный, приглядный, с пушком на губе, в модных брюках и шелковой тенниске. Родители остались довольны и влюбленно смотрели ему вслед.