Старикашка заявил, что ему тоже очень жаль, и что он разочарован. Он сказал, подобные случаи не могут не нанести душевной травмы любому честному человеку.

Диктатор не преминул влезть в разговор. Он спросил, не позвать ли ему полисмена, и на мгновение глаза Бассета загорелись. Мысль о том, чтобы позвать полисмена, дорога сердцу любого судьи. В этом отношении судьи напоминают тигров, почуявших запах крови. Но старикашка покачал головой.

- Нет, Родерик. Не надо. Не хочу омрачать счастливейший день моей жизни.

Диктатор поджал губы, словно хотел возразить, что чем счастливее день, тем приятнее совершать добрые дела.

- Но, послушайте, - прерывающимся голосом сказал я. - Это досадное недоразумение.

- Ха! - воскликнул диктатор.

- Я решил, это мой зонтик.

- Основная твоя ошибка заключается в том, мой милый, - назидательно произнёс Бассет, - что ты абсолютно не способен отличить meum от tuum. На этот раз я не велю тебя арестовать, но впредь советую вести себя осмотрительнее. Пойдёмте, Родерик.

И они вышли из магазина, причем диктатор оглянулся на меня с порога и снова воскликнул «Ха!»

Сами понимаете, я прошёл через тяжелейшее испытание, а так как я человек чувствительный, мне первым делом захотелось вовсе даже не выполнять поручение тёти Делии, а помчаться к себе домой и выпить ещё один коктейль Дживза. Разгорячённые сердца мечтают о лесной прохладе, или как там, точно не помню. Только сейчас до меня дошло, что безумием было выходить на улицы Лондона, заправившись всего одним опохмелительным коктейлем, и я уже собрался потихоньку улизнуть и вернуться к живительному источнику, когда владелец магазина вынырнул из задней комнаты и, распространяя вокруг себя ароматы жареного мяса и грязного белья, спросил, что мне угодно. Благо он заговорил первым, я ответил, что насколько мне было известно, у него имеется на продажу серебряный кувшинчик для сливок восемнадцатого века в форме коровы.

Он мрачно покачал головой. Он вообще был мрачным типом, а лицо своё тщательно скрывал за густой порослью седых бакенбард.