Фантазии на страшное наказание у нее не хватило, и она всего лишь приказала "герою" две недели подряд дежурить в кабинете. Потом дрожащими руками написала на доске тему сочинения "Что выбирает мое поколение" и ушла курить.
А на перемене к ней подбежал учитель физкультуры Лев Сидорович, весь в нервных пятнах и с бешеными глазами. Он утверждал, что либо Шнурков, либо Генкин из 6 "В" плюнул ему на голову со второго этажа. Когда же он, ворвавшись в класс, грозным голосом закричал: "Кто из вас это сделал?", то сначала никто не признавался, а потом признались сразу двое: Шнурков и Генкин.
Лев Сидорович был так расстроен, что Светлане Захаровне пришлось отпаивать его валерьянкой. Тем временем обоих нарушителей привели к ней в кабинет. Они долго смотрели в пол и в раскаянии шмыгали носами. Светлана Захаровна посадила их за стол, выдала каждому бумагу и ручку и заставила писать объяснительную.
Теперь, отправив их назад в класс, она рассматривала листочки с корявыми почерками. На одном рукой Шнуркова было написано: "Я плюнул на Льва Сидоровича нечаянно. После урока математики у меня во рту выделилось много слюны, и я побежал к окну, не подозревая, что под ним в этот момент идет наш физрук Лев Сидорович. Простите меня, пожалуйста, я больше так не буду".
А Генкин как всегда был краток: "Я плюнул на Льва Сидоровича по уважительной причине пожалуйста не вызывайте в школу папу", - написал он без знаков препинания.
Похоже, плевал именно он и таким образом за что-то мстил. Да, Генкин был злопамятным, и это не исправлялось даже вызовом родителей.
- Сил моих больше нет! - пожаловалась Светлана Захаровна портрету Льва Толстого. - Завтра же уйду на больничный.
Но Толстой знал, что завтра она снова явится на работу и снова будет жаловаться. Во-первых, из-за педагогической сознательности, а во-вторых, из-за комиссии. Беда, как известно, одна не ходит. Поэтому на несчастную голову Светланы Захаровны свалилась еще и комиссия из РОНО. Почему-то именно завтра ей хотелось проверить состояние внеклассной работы. А проверять-то, собственно говоря, было нечего...