И рассказчик опять пошептался с слушателем.

— Ай-яй-яй!.. — тянул слушатель, не закрывая рта.

— Да! Вот какую механику подвели! "И ежели, говорит, будут спрашивать, показывайте все поголовно одно и то же, чтобы слово в слово…" Взял сорок целковых, всучил Гаврюшке бумагу и "прощай!"

— H-да! — покачивав головой, шептал слушатель. — Ш-шту-учка!

— Такая штучка вышла, друг мой приятный, так это слов нет высказать!.. Вот Гаврилко-то обхапил эту самую кляузную бумагу, прибежал в Муравлино, собрал народ — "так и так, говорит, ребята, нету других способов! Последнее средство! А то, говорит, нас купчишко задушит и искоренит всех до единова". Мекали, мекали, шушукались, шушукались да, благословясь, и двинули штучку в Питер, в самые высшие места! Переписал им дьячок, все они двести восемьдесят домохозяев руку приложили, пакет запечатали — айда!.. И притихли! Проходит время, долго ли, коротко ли — не упомню, сижу я, как на грех случилось, у Ивана Мироныча на новом его месте в конторе, пьем чай, балакаем — слышим: "Динь-дили-линь! Динь-дили-линь!" — с одной стороны, с другой, с третьей… Хвать, три тройки подкатило: становой, исправник и полковник из Петербурга… Входит становой с исправником, лица на них нет, а закадычные приятели — и я-то коротко знаком с ними, а уж про Ивана Мироныча и говорить нечего: можно так сказать, что он и исправника и станового сам своим молоком выпоил с колыбели матери, вот какие были закадычные! Вошли в горницу — лица нету! "Что такое?" — спрашивает их Иван-то Мироныч. А они только языком лопочут: "ла-ла-ла…", зубы стучат, а настоящих слов нет! Тут объявился полковник: "Вы, — говорит Ивану Мироновичу, — Блинников?" — "Я-с, так точно!" — "На вас поступил донос, по случаю, что вы…" И объявил ему все полностью! Как сказал он эти слова — веришь ли? — Иван-то Мироныч как стоял, так и грохнулся на брюхо, и только и слов его было: "Вашескабродие!" — и больше ничего не может сказать, а бьет его всего об пол руками и ногами, больше ничего!..