– А разве не вы его вожатый? – спросила я.

– Был в прошлом году, а когда меня старшим собаководом назначили, передал Понтяеву. Колбат ничего, вроде к Понтяеву привык, только скучно стал работать, неохотно, и отвлекается. А вот теперь и вовсе разбаловался. Уж так себя на комиссии оконфузил! У него, товарищ начальник, какие-то думы свои, а раньше это ж огненный был пес!

Савельев так хорошо говорил, вдумчиво и ласково, что мне он еще больше понравился, хотя я давно его знала. В прошлом году Савельев учился у меня в группе малограмотных и хотя был не блестящих способностей, но упорно и настойчиво занимался, так что теперь читал прекрасно и совершенно грамотно писал. Он был высок ростом, с чистым приятным лицом и спокойными движениями, но, если ему что-нибудь не давалось, горячился и волновался. Я подумала, что Колбат будет непременно скучать по нем, и сказала об этом.

– Будет! – уверенно сказал Савельев. – И я буду скучать. Так я же буду заходить, проведывать. А ко мне его пусть Лена приводит, только не тогда, когда я собак тренирую. Колбату неловко будет: не любит он, чтобы я с кем из собак занимался. Он самолюб.

– Товарищ Савельев, – спросила Лена, – а его погладить можно?

– Подожди, – сказал отец, – сейчас увидим, – и, ухватив пробегающего Колбата за ошейник, хотел погладить.

Колбат оскалил зубы, сверкнувшие влажной ослепительной белизной на черной шерсти, и заворчал глухо и грозно.

– Легче, товарищ начальник! Фу, Колбат! – крикнул Савельев, запрещая этим «фу» Колбату трогать Андрея.

Но Андрей уже сидел на корточках против собаки и, крепко ухватив ладонями его морду, покачивал ее ласково направо и налево, приговаривая:

– Ах, какой злой пес! Ах, какой злой пес!