Что все это означает?

Диктатуру, мой друг.

Казармы были тихими, темными, окутанными черным осенним бархатом. Слышалось только резкое постукивание кованых сапог часовых, нудно ходивших по бетонным дорожкам перед воротами и вдоль казарм.

В двадцать седьмой комнате мы играли в карты. Само собой, в скат

— Двадцать четыре, — объявил Штеге.

— Утопись в сортире, — срифмовал, свирепо усмехаясь, Порта. — Теперь я вступаю в игру.

— Двадцать девять, — негромко произнес Мёллер.

— Чтоб ты сдох, шлезвигский картошечник, — выругался Порта.

— Сорок, — спокойно донеслось от Старика. — У кого больше? Теперь тебе не до смеха, а, Сухопарый?

— Не будь, черт возьми, так уверен. Даже играя с такими шулерами, как ты… — Порта с хитрецой посмотрел на Старика. — Я переплюну тебя. Сорок шесть!

Бауэр громко засмеялся.

— Послушай, друг Порта. У меня сорок восемь, и тебе больше не набрать.

— Поменьше мели языком, ягненочек. Для многих это стало причиной смерти. Но если хочешь играть с опытными людьми, это делается так. — Порта выглядел очень самодовольным. — Сорок девять!

В эту минуту в коридорах раздались громкие свистки.

— Тревога, тревога, воздушная тревога!

Потом зазвучал, то вздымаясь, то понижаясь, выматывающий душу вой сирен. Порта, чуть не лопаясь от злости и сыпля ругательствами, бросил карты.

— Черт бы побрал этих треклятых Томми

И крикнул новобранцу, который выглядел сбитым с толку и бестолково возился с обмундированием:

— Атас, красавчик, воздушная тревога! Рви когти в убежище, на полусогнутых, живо!

Новобранцы, раскрыв рты, слушали его берлинский уличный жаргон.

— Это в самом деле налет? — нервозно спросил один из них.

— Конечно, налет, черт возьми. Неужели думаешь, Томми прилетели пригласить тебя на бал в Букингемский дворец? И это не самое худшее! Пришел конец моей прекрасной игре в скат! Подумать только, как может треклятая война испортить жизнь скромным, честным людям…