В небе вспыхнули новые слепящие рождественские елки, подающие сигнал к атаке. Бомбы и авиационные торпеды с воем полетели на город. Он лежал, словно обреченное на убой животное, люди искали для укрытия складки и трещины. Людей разрывало на куски, они задыхались, сгорали заживо, превращались в кровавое месиво. Однако многие делали отчаянные попытки спасти жизнь. Цеплялись за нее, несмотря на войну, голод, утраты и политический террор.

Зенитки возле казарм отрывисто палили по невидимым бомбардировщикам. Приказы требовали, чтобы они вели огонь. Прекрасно! Зенитчики стреляли, но мы знали наверняка: ни один из тяжелых бомбардировщиков не будет поврежден их снарядами.

Где-то кто-то кричал гак громко, что его голос был слышен сквозь грохот. Истеричный, всхлипывающий, он звал санитаров. В одну из казарм угодили две бомбы.

— Удивительно, как может гореть город, — добавил Мёллер, приподнявшись и глядя на слепящее море огня. — Что это там так горит?

— Толстые женщины, стройные женщины, располневшие от пива мужчины, тощие мужчины, невоспитанные дети, воспитанные дети, красивые девушки, все вместе, — ответил Штеге и утер пот со лба.

— Вот-вот, дети, скоро увидите их — когда пойдем помогать наводить порядок, — ровным голосом произнес Старик и закурил свою старую трубку с крышечкой. — Я предпочел бы увидеть что-нибудь другое. Не хочется видеть обугленных детей.

— Очень жаль, — сказал Штеге. — Когда пойдем туда, не будет разницы между нами и рабочими бойни.

— А что мы еще представляем собой? — злобно засмеялся Порта. — Что представляет собой армия, к которой мы имеем честь принадлежать, как не громадное сборище мясников? По крайней мере у нас будет профессия, с которой не останешься без куска хлеба, а?

Он встал и сардонически поклонился нам, лежавшим, прижавшись спинами к стенкам траншеи: