— Так где же ваш художник? — спросил он. — Почему не является?

Все эти дни ей было не до него, но она сказала:

— Работает над портретом. — И почему-то добавила: — Вот закончит, подарим вашей жене.

Он капризно скривил рот:

— Жене? Я ушёл от неё.

Она молчала.

— Ушёл, прожив тридцать лет! — добавил он с вызовом.

— Когда? — спросила она.

— Как вам сказать… Ушёл недавно. Именно тогда, как вы здесь появились.

— Куда же вы ушли?

— К кому, вы хотели спросить? Разумеется, к женщине. Собственно, вы меня туда и отвезли. Помните, в первый раз я смотрел вашу сестру?.. Вы и отвезли.

Зазвонил телефон, он снял трубку и с кем-то разговаривал.

Она вспомнила, отчётливо вспомнила их возвращение и то, как он не сразу сообразил, куда его подвезти. Она вспомнила дома, обнесённые бетонной оградой, и как освобождённо, как легко он направился к ним.

Он положил трубку и угрюмо молчал.

— Она, по крайней мере, хорошая, та, к которой вы ушли?

— Я всё равно бы ушёл. Хоть сюда, на этот вот диван, — добавил он помолчав, — с одним портфелем, как я и ушёл. Мне ничего не надо. Я видел, как горел Кёнигсберг, и понял тогда, что всё — прах.

— Кёенигсберг сгорел, но Кант остался, — сказала она.

— Вы правы. Мысль, только она и важна. Так почему женщины этого не могут понять?

— Я — женщина, и я не понимаю, как вы смогли уйти от жены, прожив с ней столько лет?

— Отношение.

— К вам плохо относились?

— Никак. Я был орудием добывания денег.

— Не верю.

— А я вам говорю. Не понят! Никакого интереса к моим делам, ко мне. Сын — оболтус, бросил институт, тунеядец.

— Не сердитесь на него, — сказала она.

— Я совершенно безразличен к нему.

«Но почему всё это он мне рассказывает?..»

Время от времени он выглядывал в окно, будто высматривая кого-то там внизу на улице.