Они гуляли по лесу, бродили вдоль берега, взбирались на кручу и там, с высоты холма, любовались Окой. Пряди у берёз золотели, красным вспыхивали осины, клонили ветви алые гроздья рябин — щедрость красок, жар обречённости. Бабье лето запутывало паутинами. Развевались по воздуху тонкие нити.

Прошло полгода. Прошёл подаренный срок. Навсегда уходило детство, живая память о матери, связь с прошлым. Уходила правда, та единственная правда, которую скажут тебе, потому что искренне любят. Навсегда уходила защищённость этой любовью перед неудачами, одиночеством, перед всем миром.

От врачей всех рангов единый приговор:

— Вторично оперировать? Зачем? Дайте ей спокойно умереть.

«Уподобиться Харону и спокойно перевезти ладью через Стикс? Нет! Только действовать!»

Но вокруг ватная стена участия и безнадёжности. Кому нужно чужое горе?

Сестра точно растаивала.

«Надо пробовать. Рисковать. Чем я рискую? Ведь всё равно обречена».

Она увидела его и не сразу узнала в халате и зелёной шапочке. Он шёл по коридору сутулясь, и грузный, и лёгкий. Поклонился, улыбнулся устало, открыл дверь, пропуская её вперёд:

— Простите, заставил вас ждать. Садитесь. — Он вопросительно взглянул на неё.

— Вы обещали посмотреть сегодня мою сестру. Она лежит сейчас…

— Да, да, — перебил он. — Всё помню. Транспорт есть?

Он сбросил с себя шапочку и халат, швырнул их на кресло и здесь же, при ней, надел пиджак.

В такси они сели рядом. Заказанная ею машина была заезженной и грязной. Она извинилась.

— Какая ерунда! Что вас волнует. — Его рот скривился в гримасу.

— Значит, в воскресенье вы на работе?

— Обязательно.

— Как вы, наверное, устали от больных.

— Как вам сказать? От этого никуда не уйдёшь.

Он не сказал, что любит своих больных. Видит их такими неподдельно-естественными, такими похожими в едином страхе за жизнь. Любит их, и только эта любовь делает его сильным даже тогда, когда он недостаточно твёрд.