через год, чтобы колоть и хлестать им друг друга без пощады!

Я по-прежнему мало знал о Марии, но сама обыденная жизнь открывала мне изредка новые черты в ее загадочном существовании и в ее прекрасной душе -- свободной, чистой, гордой и доброй, хотя я и до сих пор не понимаю: была ли эта душа пламенной или холодной?.. Эти проблески я могу сравнить с мгновенным щелканьем фотографического аппарата.

Какой я был дурак! Я обижался -- и серьезно! -- на Марию за то, что она никогда не соглашалась уснуть у меня, хотя "засиживалась" иногда до раннего солнца. "Мне надо отдохнуть, чтобы работать со свежей головой". Так однажды она мне сказала. А в другой раз ничего не ответила на мое предложение. Засмеялась, нежно-нежно меня поцеловала, назвала своим милым большим медведем и, распахнув дверь, быстро застучала каблучками по лестнице. Я едва успел ее догнать, чтобы посадить в автомобиль.

Помню еще одно утро, после долгой, блаженной ночи... Мне уже пора было ехать на завод, но я сказал легкомысленно :

-- Душа моя, ведь нам очень хорошо вместе. Такая ночь, как эта, -- эта самая -- никогда не повторится; продолжим ее еще на двадцать четыре часа, прошу тебя.

-- А твоя служба?

-- Ну, мое присутствие не так уж крайне необходимо. Наконец, я могу сейчас же телеграфировать, что заболел или вывихнул ногу...

Она медленно и серьезно покачала головою:

-- Зачем говорить неправду? Лгут только трусы и слабые лентяи. Тебе, большой Мишика, не идет притворство.

-- Даже в шутку?

-- Даже в шутку.

Это нравоучение меня немного покоробило, и я возразил со сдержанной резкостью:

-- Странно. Разве я не хозяин своего тела, своего времени, своих мыслей и желаний? Она согласилась:

-- Конечно, полный хозяин. Но только до тех пор, пока не связан.

-- Контрактом? -- спросил я с кривой улыбкой.

-- Нет. Просто словом.

По правде говоря, мне некуда было дальше идти в нашем разговоре. Но я сознавал, что она права, и потому разозлился и сказал окончательную глупость: