- Надолго приехал, сынок?

Сидит Михаил у окна, пальцами бледными, не рабочими, по столу постукивает.

- Я командирован из Новочеркасска со специальным поручением от войскового атамана. Пробуду, очевидно... Мамаша! Сотрите молоко со стола, что за неопрятность... Пробуду здесь месяца два.

Игнат с база пришел, следя грязными сапогами.

- Ну, здорово, братуха!.. С прибытием.

- Здравствуй.

Руку протянул Игнат, хотел обнять, но как-то разминулись и пальцы сошлись в холодном и неприязненном пожатии.

Улыбаясь натянуто, сказал Игнат:

- Ты, братушка, ишо погоны носишь, а у нас давно их к черту посымали...

Брови нахмурил Михаил.

- Я еще казачьей чести не продал.

Помолчали нудно.

- Как живете? - спросил Михаил, нагибаясь снять сапоги.

Пахомыч с лавки метнулся к сыну.

- Дай я сыму, Миша, ты руки вымажешь.- На колени стал Пахомыч, сапог осторожно стягивая, ответил: - Живем - хлеб жуем. Наша живуха известная. Что у вас в городе новостишек?

- А вот организуем казаков отражать красногвардейщину.

Спросил Игнат, глаза в земляной пол воткнувши:

- А через какую надобность их отражать?

Улыбнулся Михаил криво:

- Ты не знаешь? Большевики казачества нас лишают и коммуну хотят сделать, чтобы все было мирское - и земля и бабы...

- Побаски бабьи рассказываешь!.. Большевики нашу линию ведут.

- Какую вашу линию?

- Землю у панов отымают и народу дают, вон она куда кривится, линия-то...

- Ты что же, Игнат, за большевиков стоишь?

- А ты за кого?

Промолчал Михаил. Сидел, к окну заплаканному повернувшись, и, улыбаясь, чертил на стекле бледные узоры.

V

За буераком, за верхушками молодых дубков, курган могильный над Гетманским шляхом раскорячился.

На кургане обглоданная столетиями, ноздреватая каменная баба, а через голову ее, прозеленью обросшую, солнце по утрам переваливает, вверх карабкается и сквозь мглистое покрывало пыли заботливо, словно сука - щенят, лижет степь, сады, черепичные крыши домов липкими, горячими лучами.