Встав на одно колено, на европейский лад, поэт взял фиалки и дотронулся губами до руки своей юной поклонницы. Его шелковистые, легкие, как пух одуванчика, волосы коснулись ее ладони. От губ поэта шло сухое тепло, от тонкого запаха склоненной его головы перехватывало дыхание.

— Руки не мой. Никогда! Слышишь! — шептали Кире девочки-десятиклассницы.

И разболтали в школе об этом сверхзнаменательном происшествии.

— Сам Долинов? Врете.

— А я тебе говорю, говорю!.. Ведь он же при всех свидетелях.

— Кира, правда?

Она пожимала плечами. Она молчала.

Вопли школьников докатились до Кириного отца.

— Кира! Я тебе кто? Отец? Сознайся: вот так-таки бух на колени, при всем народе?!

— Ну и что тут особенного?

— Нет, позволь... Как же так? Не кто-нибудь — сам Долинов!

— Папа, я отказываюсь тебя понимать.

— Ну извини, извини... Ты, конечно, девушка интересная. Если не ты, так какая тогда достойна? Но все ж таки на глазах у всех?! Мы в эти годы, надо сознаться, были поаккуратней.

О коленопреклонении поэта стало известно всей рабочей бригаде Зиновьева.

— Вот дочка-то у Ивана Иваныча! — увлеченно рассказывали заказчикам маляры. — Сам Долинов увидел — и бух! — не снес. Зверь девка.

...Кира любила грозу. В ливень, в дождь выходила одна на улицу, растрепанная, простоволосая.

Откинув голову, подставляла дождю лицо, ступала в лужи чуть косолапо, большими своими ногами в коротких ботах.

— Ты это куда собралась? Ополоумела? — кричала мать, увидев, что Кира опять норовит улизнуть из дому в грозу и дождь.

— Мама, оставь. Отстань.

И девочка громко хлопала дверью.

Мать в тревоге бродила по дому.

— Ну что ты с ней делать будешь!.. Драть, что ли? Так уж вроде бы великовата.

Под проливным дождем Кира ездила в Переделкино, шла на кладбище и долго-долго стояла там, прислонившись к влажному от дождя стволу.