— Петя, Сережа! — Катя спрятала руки за спину, чтоб не видели, как она пальцы ломает от злости. — Неужели мы ругаемся! Мы с ума сошли, да? Я все придумала! Завтра с утра едем в мастерскую все вместе. А сегодня обедаем у нас дома, и прикинем сообща, не можем ли Астафьева в заказчики взять. Я берусь переговорить неофициально, разведать, как у него с поставщиками сукна дело обстоит.

— Катерина, но мы даже не знакомы с Астафьевым. Это же, какого масштаба промышленник! Полагаешь, можно так запросто… Хотя… И где ему представиться? Если в клубе… — Колчин задумался.

Гущин, все еще надутый, напыжившийся и с брезгливо оттопыренной нижней губой, с интересом взглянул на молодую хозяйку. Новенькая обстановка уже не казалась ему отвратительно самодовольной, и фикусы не кричали о пошлости и мелком семейном счастье.

— Зачем так сложно. Простой путь самый надежный. Я пойду к нему на прием, запишусь у секретаря, если у них заведен такой порядок. И лучше я, чем вы с Петей. Отказать даме ему, может, и не труднее, чем мужчине, но ваше самолюбие меньше пострадает. И не возражайте, дамы давно участвуют в деловых переговорах, двадцатый век на носу. Только стоит отрепетировать мою речь всем вместе. И никуда сегодня не ехать, ни в какую мастерскую.

Катерина перевела дух. Получилось. Клюнул Петр. И Сережа тоже поверил. А ведь она не знала, что придумает, даже когда начала говорить. Само собой получилось. И хорошо как — отличная идея, пусть на ходу сочиненная, импровизация.

— Золотая головка, золотая, несмотря что каштановая. — Муж обнял Катю, поцеловал в висок, потом завитки на шее; она шепнула что-то тихо-тихо, Гущину не слышно, улыбнулась.