Она с утра готовилась к свиданию. Полтора часа укладывала русые волосы (не преуспела — растрепана), надела самое нарядное платье, легкое не по сезону и новые перчатки, смочила одеколоном виски, кружевной носовой платок, стащила у мачехи пудру, пока та беседовала с соседкой, напудрилась. Самсонов опоздал на сорок минут, но перешагнул, наконец, порог Катиной комнатки, долговязый, трогательно некрасивый с сильно выпирающим кадыком и стальными близко посаженными глазами. Согласился выпить чаю, и Любаша долго договаривалась со спиртовкой, проливая воду на муслиновое платье. Она усадила дорогого гостя на диван и все поглядывала на него в зеркало, так, чтобы он не заметил. Но Самсонов заметил, дернулся раздраженно, подносик накренился на валике, чай пролился, драже, купленное Любашей в булочной на Садовой, просыпалось из блюдца, запрыгало по полу. Она присела, чтобы собрать конфеты, Самсонов не стал ей помогать. Шарила неловкими руками все ближе к его ботинкам, стоптанным, порыжевшим. Подползла на корточках совсем близко, обхватила любимые колени, ткнулась лицом, размазывая пудру и слезы: — Я люблю вас. Я — ваша. — Подняла голову. Его черты расплывались сквозь слезы, показалось, что он ободряюще улыбается, но Самсонов морщился. Надо было подождать, пока он наклонится поднять ее, сам поцелует, усадит рядом. Люба поспешила, потянулась к его губам, а он вцепился в подносик, потянул на себя, нечаянно ударил ее жестким краем, прямо по зареванному лицу. Люба упала навзничь, некрасиво подвернув толстое колено, громко заплакала. Самсонов подхватился, чуть не в бешенстве, вышел из комнаты в кабинет-лабораторию, ходил там, шумно и широко ступая тяжелыми ногами.

— Самсонов, — жалобно позвала Любаша.

— Приведите себя в порядок. Умойтесь, — приказал он, и Люба послушалась. Полчаса спустя она внимательно слушала, стоя в дверях, а он все ходил по лаборатории, стараясь не приближаться к ней.