Порой Тиму начинало казаться, что одолеть Динго невозможно, что все его искусство бессильно против ее инстинкта самосохранения. Казалось, не было такой горной тропинки, где бы он не ставил своих капканов, такой полянки, где бы не пытался поймать ее на приманку.

Он взял за правило регулярно наведываться на ту старую овечью тропу, где поставил свои первые капканы, когда только пришел в горы. Почти год прошел с тех пор. Выпавший снег прикрыл капканы, сильные ветры утрамбовали землю под ними, солнце, дожди и мороз стерли все следы человека, тропа вилась вверх, теряясь вдали, и единственно, чем здесь пахло, - это травами и наступавшей весной.

Лошадь Тима сама хорошо знала дорогу. Она шла рысцой по кочковатой равнине, а Тим спокойно отдыхал в седле, опустив поводья. Он ничего не ждал, просто эта прогулка вошла у него в привычку.

Когда он увидел Динго, съежившуюся, с поджатым хвостом, прерывисто дышащую, увидел, как беспомощно она скребет землю, его обуяло острое волнение, скорее похожее на боль. Тим остановил лошадь. Воздух был неподвижен. В мертвой тишине Тим соскочил на землю. Он упивался победой, как крепким вином. Ему слышались восторженные крики, они доносились издалека с гор и подбадривали его...

Но прошел момент, и плечи его согнулись от непонятного ощущения вины. Тим подошел к Колченогой Динго. Ее держали два капкана - их обнаженные челюсти вцепились ей в переднюю и заднюю лапы. Капканы пролежали в темноте более года и пропитались запахами земли. Цепи туго натянулись, не давая Динго возможности добраться до спасительной высокой травы.

Тим приблизился, Динго отпрянула назад, насколько ей позволила цепь, а затем посмотрела на него, прижимаясь к земле, и, не подымая морды, беззвучно ощерила клыки.