- Да уж это, - говорю, - конечно, как водится.

- Нет, но мы обезьяны, - мы очень любим подражать. Вот и скверность.

- Но если хорошему?

- Хоть и хорошему. Вспомни "Любушин суд". Нехорошо, коли искать правду в немцах. У нас правда по закону святу, которую принесли наши деды через три реки.

- Пышно, - говорю, - это как-то чрез меру.

- Да, это пышно, а у них, у немцев, хороша экономия и опрятность. В старину тоже было довольно и справедливости: в Берлине раз суд в пользу простого мельника против короля решил. Очень справедливо, но все-таки они немцы и нашего брата русака любят переделывать. Вот ты и смотри, чтобы никак над собою этого не допустить.

- Да с какой же, - говорю, - стати!

- Нет, это бывает. У них система или, пожалуй, даже две системы и чертовская выдумка. Ты это помни и веру отцов уважай. Живи, хлеб-соль води и даже, пожалуй, дружи, во всяком случае будь благодарен, потому что "ласковое телятко две матки сосет" и неблагодарный человек - это не человек, а какая-то скверность, но похаживай почаще к священнику и эту суть-то свою, нашу-то настоящую русскую суть не позволяй из себя немцам выкуривать.

- Да уж за это, - говорю, - будьте покойны, - и привел ему шутя слова Тургенева, что "нашей русской сути из нас ничем не выкуришь".

А отец поморщился.

- Твой Тургенев-то, - говорит, - сам, братец, западник. Он уж и сознался, что с тех пор, как окунулся в немецкое море, так своей сути и лишился.

- Да и Некрасов тоже, - хотел было я продолжать, но при этом имени отец меня перебил и погрозился.

- Этого, - говорит, - уж и совсем не трожь, - этот чего еще ненадежнее. Сам и зуд зудит, сам и расчес расчесывает, и взман манит, и казнить велит; сам просит: "Виновных не щади!" Нет, нам надо чистые руки... Вот как Самарины, Хомяковы, братья Аксаковы - вот с кого нам надо пример брать. Самарин-то - ведь он был в этом, в их Колыванском краю, но они, небось, его не завертели.