— А чего ж на спине написано?

Путешественник усмехнулся:

— Так это можно и Париж написать.

Дальше дорога пошла совсем битая, и водитель притих — колея не отпускала.

А путешественник задремал, и во сне его худое моложавое лицо стало старше и угрюмей. В отросших русых волосах, спутанных и грязных, явственно посверкивала проседь. Но щеки были выбриты чисто, до зеркальной гладкости.

Из моряков небось, подумал водитель. Или к бабе торопится.

Путешественник дремал недолго, но проснулся свежий и сразу затеял с водителем разговор о жизни.

— Вот ты чего сюда приехал?

— Надо же мир поглядеть. Ну и тугрики, само собой.

— Много выходит?

— Сотни четыре, если без напряжения.

— С калымом?

— Не, законные. Калым тут слабый, не стоит унижаться.

— Тебя как зовут?

— Михалыч. Со школы кликуха такая, я уж привык.

— А тебя?

— Ну, раз ты Михалыч, значит, я Антоныч.

— Очень приятно, — блеснул воспитанием водитель.

— Значит, четыре сотни?

— Примерно.

— А уходит?

— Думаю, половина. Баба чего-то припрятывает, ну а сколько — это нам с тобой не узнать.

— А скопит?

— Может, машину купим. Или пианино — дочка вон растет. Были бы тугрики, а уж куда деть… Нынче такая эпоха — без денег нельзя.

— Почему нельзя? — спросил Антоныч и вскинул на водителя светлые нахальные глаза. — Я ведь живу.

— Без денег никто не живет, — отмахнулся водитель, — сколько-нибудь, да получаешь.

— Нисколько, — сказал Антоныч.

— Уволился, что ли?

— Да уж три года.

— И чего делаешь?

— Мир гляжу, — с ухмылкой сказал Антоныч, — тебе надо, и мне хочется.

— А живешь на что?

Антоныч ответил косвенно:

— Ты в своей жизни много померших с голоду видел? Вот и я не встречал.