Он медленно оглядел поселочек, понял его и, почти не колеблясь, сделал выбор между магазином и парикмахерской. Заодно и постригусь, подумал он и усмехнулся старому, еще школьных лет, анекдоту.

Парикмахерше было лет тридцать пять, глаза робкие, не по профессии. Он повесил рюкзак на вешалку, расстегнул куртку и спросил:

— Сессон делаете?

— Чего? — испугалась парикмахерша.

— Сессон, — повторил он, — самая мода, весь Копенгаген носит.

— А это когда уши закрыты?

Он посмотрел на парикмахершу, понял ее и сказал:

— Да черт с ним, с сессоном. Стриги, как умеешь, и не мучайся.

— Я ж не знаю, как вам нравится.

— Как сделаешь, так и понравится. Он сел в кресло и прикрыл глаза. Руки у женщины были легкие и бережные, хорошие руки.

— Чему вы улыбаетесь? — спросила она.

— От удовольствия…

А забавно, думал он, ведь как пострижет, так и выпадет жить дальше. Сюда пришел вроде как бичом. Оставит гриву подлинней — придется хипповать. Оболванит — значит, только из заключения, тоже неплохо: мужики опасаются, бабы жалеют.

— Голоду помыть?

Он кивнул, и женщина принесла железный кувшин с горячей водой. Ручка была обмотана тряпкой.

— Сервис у вас тут, — сказал он, — как в Амстердаме.

Женщина постригла коротко, но не оболванила: лицо в зеркале выглядело уверенным и даже красивым — густые брови, волосы от пробора крутой волной, длинный шрам на худой щеке.

А ничего, подумал Антоныч, годится. Следователь по особо важным делам. Или аферист.

— Молодец, — сказал он женщине, — как для себя старалась.

И глянув ей прямо в глаза:

— Может, и вправду для себя?

— Да нет уж, для кого другого, — ответила женщина и покраснела.

Ночевал он у нее.

Утром женщина готовила завтрак, а он лежал в постели, курил и без особого любопытства, больше из вежливости, спрашивал, чего она подалась на восток из своей Костромы.