Перешагивая через предательски глубокие весенние лужи, Виктор обогнул серое приземистое пятиэтажное здание и оказался прямо напротив башни. Возле единственного подъезда толпился народ. Бабушки, школьники-прогульщики, хмурые небритые мужики. Виктор внутренне напрягся. Там явно что-то случилось. Как раз возле дома Мышонка. Он прибавил шагу и вскоре смешался с подозрительно молчаливой толпой.

– Куда прешь? – шепнула ему в ухо бабуля, которую он аккуратно пытался обогнуть, пробиваясь в первые ряды народного скопища.

– А что там случилось? – спросил он тоже шепотом.

– Жилец из окна прыгнул…

Виктор посмотрел вверх, увидел разбитое окно на восьмом этаже.

– Разойдись! – К толпе зевак подошел толстый мордатый милиционер. – Кто в отделение звонил? Чего случилось?

Все сразу разноголосо загалдели. Смерть заставляет человека молчать, размышлять о своей неизбежности и невольно оплакивать частенько не столько усопшего, сколько себя самого, тем более если почил не близкий родственник, а всего лишь сосед по дому. Толстяка-милиционера зеваки и свидетели восприняли с большим облегчением. Наконец-то можно отвлечься от грустных мыслей и выговориться.

Они окружили милиционера, ряды поредели, и Виктор сумел разглядеть голые ступни погибшего, две восковые пятки, торчащие из-под коричневых брюк.

«При подагре пить нельзя, – бесстрастно подумал он. – Ноги у него здорово распухли, наверное, вообще не смог ботинки надеть, поэтому и на работу не пришел… О чем это я?! Мышонок не пошел на работу не из-за подагры, а потому, что выбросился из окна… или его выбросили…»

Усилием воли Виктор подавил в себе желание подбежать к милиционеру и все-все ему рассказать. На этот раз его состояние коренным образом отличалось от первоначального, шокового, нахлынувшего на него при виде мертвой Екатерины.