…Ставя на повестку дня всеобщую воинскую повинность, — сказал потом Гитлер, — национал-социалистская абсолютная и авторитарная власть возьмет на себя заботу о надлежащем воспитании молодежи, напрочь искореняя из ее сознания лживый демократизм, ядовитый пацифизм и, главное, идеи большевизма, к сожалению, еще властвующие в рядах рабочего класса Германии.

Потом он заговорил об экономике, вооружении и так далее.

Генералы остались явно довольными, хотя внешне ничем не выдавали тех бурных чувств, которые владели ими. А они были для них закономерными: армия снова выходила на арену борьбы за величие Германии, за нацию, за германизацию Востока.

Когда Гитлер ушел, начался сдержанный обмен мнениями.

Кто-то сказал:

— В конечном счете, он хочет военными акциями разрешить социальные проблемы, чего не сумели сделать его предшественники. Брюннинг? Кто знал его? Кто доверял ему? А Гитлер завоевал доверие трети народа. Какими способами — это другой вопрос. Еще одну треть к нему привел Гинденбург, вступив с ним в союз…

— Ну, мы приняли его вполне достойно, — заявил Хаммерштейн.

— Да ведь не мы нуждаемся в нем, а он в нас, — вставил кто-то под общий смех. — Пока он должен делить власть с националистами. Он всего лишь уполномоченный Гинденбурга, не больше.

— И очень хорошо, что мы встретили его не как вождя, уже увенчанного победами. До этого ему еще далеко, — заметил генерал Клейст, командовавший тогда восьмым корпусом рейхсвера, дислоцированным в Бреслау.

— Господа, — сказал в заключение Хаммерштейн. — Он нуждается в нас, это ясно. Что до меня, я готов служить ему, если все, что он говорил об армии и его целях, не пропаганда, а живое дело.

Все согласились с ним.