– Тебе добавки?
– Ага.
И наконец, откинулись, удовлетворенные.
– Подходяще! – Цыкнув зубом, отец произнес свою самую щедрую похвалу.
Бывает и в нашей жизни счастье: мы на даче, все вместе, любим друг друга и пока что все живы. Переглянулись…
– А помнишь, в прошлом году, – сказал я Нонне, – когда мы выносили сюда наш суп, на запах его от соседей собачка приходила, старенькая совсем? Хромала, еле уже шла – но на наш суп приходила. Нет, что ли, больше ее?
– Да вот же она! Под столом! – обрадовалась Нонна.
3
“Наконец-то все хорошо!..” – думал я. Но эйфория меня погубит.
Размягченный идиллией, я оставил отца греться на солнышке, поднялся в комнату и открыл отцову папку.
В детстве я очень любил купаться. Мне теперь кажется, что большую часть детства я провел в нашей славной Терсе – теплой, чистой, широкой. Мы плавали, ныряли, пуляли друг в друга водой. Даже когда шел бой и вдоль Большого проулка бил пулемет, мы все равно пробегали через него к речке. Иногда пули на излете бились в густой, пышной пыли. Тогда мы накрывали их ладошкой и забирали с собой. Они еще долго были горячие. Вокруг шла гражданская война, и не всегда можно было понять, кто наступает, а кто отступает – в пылу боя им было некогда это нам объяснять. Помню, как у соседей убили подростка-сына. Семью эту в Березовке очень любили, и женщины выли по всему селу.
Отец с сыном пошли косить, и с колокольни по ним начал стрелять снайпер. Так и не узнали, чей он был. Отец был более опытный: прошел империалистическую войну – и сразу упал в канаву и стал звать туда сына. Но тот потерял голову и побежал и был убит.
Я помню ясно, как мы завтракаем у нас во дворе, под огромной ветлой, на которую мы вешали серпы, косы и грабли. И прямо над ее кроной свистят пролетающие снаряды. Отец говорит: “Это в Краишево бьют”.
Краишево было село за рекой, где жили “цуканы”, которые все говорили на “ц”: “Ну цо, цо?”