Поскольку сосенок никто не видел, да и увидеть их трудно было, обиделись все. Теперь сожгли его колья, видимо. Но не со зла, я думаю – для тепла. Как бы ему объяснить все поделикатней?

– Отец!.. Ты, наверное, думаешь, что ты один здесь живешь. Но ты ведь не один здесь живешь! Понял? У людей тут свои дела!

Обиженное сопение в ответ. То есть получается, что я в равнодушии к людям обвиняю его… По советским меркам – это кошмар!.. Но

“равнодушие” – это еще сказано мягко!

– Учитывай людей! Все-таки эти колья твои… никого не радуют!

Протяжно зевнул в ответ и демонстративно отвернулся! Вот так! “Еще на всякую ерундистику время терять!” Но тут уже я завелся.

– Отец! Скажи… Ты вот знаешь кого по имени, кто тут рядом с нами живет? Или тебе это глубоко безразлично?

Зевок. И взгляд вдаль, с надеждой: может, кто поинтереснее подойдет?

– Ну что ты за человек! – я воскликнул.

– Ну… что я за человек? – Он поднял наконец-то глаза, улыбнулся прелестной своей улыбкой… Задело чуток?

Сказать? В этот день отчаяния – или, может, усталости – не сдерживаться, наконец дать себе волю и сказать? Что это даст? Мне – и ему? Поздновато уже его воспитывать. Только расстрою. А впрочем, пусть расширит свой кругозор. Говорит же, что всегда надо учиться, и чем шире круг света, тем длиннее граница с тьмой. И что знаний не бывает бесполезных. Тогда – прими!

– Вот ты десять уже лет живешь у меня…

Кивнул. Правда, неохотно. Отрицать все пока невозможно, но он этого момента дождется и – в спор! За что, про что – не имеет значения:

“Комар живет, пока поет!”

– И за десять лет… ну, скажем, за восемь… тебе даже в голову ни разу не пришло… позвонить моей матери – твоей бывшей, кстати, жене, с которой ты неплохо жил четверть века, вырастил, скажем, не худых детей… Ноль! Ни разу даже не спросил ее номер… если забыл.

Долгое молчание… Попал? А не слишком ли? Нет! Снова вдруг зевота одолела его.