Здесь ведь уважают только тех, кто сидит, развалясь, в собственном экипаже!.. С другой стороны, Государственный совет — это сборище лентяев: они допускают, чтобы мелкие плуты, подкупленные нашим префектом, обделывали свои делишки... Вот вам мой процесс!.. Они зарятся на мою фабрику — что ж, они ее получат! Только потом пусть уж сами договариваются с моими рабочими; у меня их человек сто, и они дубинками заставят плутов отказаться от этой затеи...

— Постой, кузен, — прервал его художник. — Давно ты здесь?

— Уже два года. О! Префект дорого заплатит мне за этот спор; я лишу его жизни, а себя предам в руки правосудия...

— Кто из членов Государственного совета ведает этим отделом?

— Бывший журналист, которому грош цена, некто Массоль, и в этом — вся соль!

Парижане переглянулись.

— А докладчик?

— Еще больший бездельник. Докладчик Государственного совета, который что-то преподает в Сорбонне и пописывает в журналах... Я его глубоко презираю.

— Клод Виньон, — подсказал Бисиу.

— Он самый... — подтвердил южанин. — Массоль и Виньон — вот безмозглые представители вашей правительственной лавочки, трестальоны моего префекта

— Ну, дело поправимое, — вставил Леон де Лора. — Видишь ли, кузен, в Париже все возможно: хорошее и дурное, справедливое и несправедливое. Тут все умеют сладить, разладить и снова наладить.

— К черту! Я здесь ни одной лишней секунды не останусь... это самое скучное место во всей Франции...

Беседуя, оба кузена и Бисиу прохаживались по широкой гладкой полосе асфальта, где от часу до двух мудрено не встретить хотя бы нескольких людей, о которых трубит в тот или иной рог стоустая молва. Некогда этим свойством обладала Королевская площадь, затем — Новый мост, теперь оно перешло к Итальянскому бульвару.

— Париж, — вновь обратился художник к своему двоюродному брату, — это инструмент, играть на котором надо умеючи. Если мы пробудем здесь еще минут десять, я дам тебе наглядный урок. Вот смотри, — воскликнул он, поднимая трость и указывая на двух женщин, выходивших из проезда Оперы.