— Кто поставляет крыс? — спросил Газональ.

— Семьи привратников, бедняков, актеров, танцовщиков, — ответил Бисиу. — Лишь самая горькая нищета может заставить восьмилетнего ребенка подвергать свои ноги и суставы жесточайшим пыткам, может побудить девушку, из одного лишь расчета, хранить чистоту до шестнадцати, а то и до восемнадцати лет и быть неразлучной с отвратительной старухой, подобно прелестному цветку, корни которого обкладывают навозом. Перед вами вереницей пройдут дарования, большие и малые, артисты, уже известные и еще безвестные; это они каждый вечер воздвигают во славу Франции памятник, именуемый Оперой, — средоточие мощи, воли, гения, какое можно найти лишь в Париже.

— Я уже видел Оперу, — самодовольно заявил Газональ.

— Со скамьи на галерке, три франка шестьдесят сантимов билет, — отрезал Леон, — так же как ты видел Париж с улицы Круа-де-пти-Шан... ничего не понявши в нем... Что давали в Опере, когда ты там был?

— «Вильгельма Телля».

— Превосходно! — заметил художник. — Большой дуэт Матильды, наверно, тебе понравился. А как ты думаешь, чем занялась певица, вернувшись домой?

— Ну... чем?

— Поужинала двумя сочными бараньими котлетами, которые слуга держал для нее наготове...

— А, черт побери!

— Малибран — та подкреплялась водкой, и это убило ее. Да, вот еще что: ты уже видел балет; сейчас он снова пройдет перед тобой в скромном утреннем наряде; но ты и не подозреваешь, что твой процесс зависит от пленительных ножек, мелькающих здесь...

— Мой процесс?

— Смотри, кузен, вот — так называемая «фигурантка».

И Леон указал на одно из тех восхитительных созданий, у которых в двадцать пять лет за плечами опыт шестидесятилетних; они так хороши и уверены во всеобщем поклонении, что даже не считают нужным подчеркивать свою красоту. Высокая стройная фигурантка шла твердой поступью, смотрела надменным взглядом денди, туалет ее отличался дорого стоящей простотой.