После плотного обеда Хуа, уютно устроившись в гостиной Цзиня, с удовольствием затянулся сигарой и, обращаясь к хозяину, проговорил:

– Никогда бы не подумал, что за пять лет произойдет столько перемен. Теперь я все понял. Помню, когда мы учились, ты всегда был очень серьезным, продумывал каждый свой шаг. И теперь я глубоко оценил твои возвышенные взгляды и широчайший кругозор.

– О… в те годы… – задумчиво протянул Цзинь, окутываясь сигарным дымом, – в те годы… я следовал древнему принципу «терпи унижение, но бремя свое неси» и предпочитал терпеть от вас подозрения даже в «контрреволюции», однако не изменил своему принципу. Сейчас ты сам видишь, что я наичестнейший и наипреданнейший революционер.

Электрический свет падал прямо на его круглое разжиревшее лицо, и оно сверкало, точно маленькое солнце.

Хуа кивал головой, чуть заметно усмехался и, с ожесточением посасывая сигару, рассматривал висевший на стене портрет Сунь Ятсена. «Твое наследие, великий вождь, – думал он, – оказывается, такой вексель, который тоже можно разменять на деньги. Приверженцы твоего учения превосходно решают для себя допросы одежды, пищи и жилья. Разве Цзинь не замечательный тому пример?…»

Цзинь поднял руку и, очертив в воздухе круг, с достоинством обернулся к своему гостю:

– К сожалению, среди нас много еще негодяев, которые на все лады твердят, что при нынешних высоких налогах жить будто бы совершенно невозможно. Скоты! Они даже не представляют себе, что революция требует жертв! Эти отсталые люди, не способные даже на малейшие жертвы, недостойны своего революционного правительства.