— Спокойной ночи, сэр, — произнес Браун и, как только он задул свечу, тьма сразу же хлынула из углов и заполнила всю комнату. Вместе с тьмой и тишиной пришли сны — прерывистые и беспорядочные. Но и во сне, и просыпаясь — на следующее утро Хорнблауэр и сам не мог хорошенько вспомнить, как он провел эту ночь — его мысли постоянно крутились вокруг различных проблем и деталей предстоящей кампании на Балтийском море — сложной игре, ставкой в которой снова станут его жизнь, репутация и карьера.
Глава 4
Хорнблауэр привстал с сиденья кареты и выглянул в окно.
— Ветер заходит к северу, — заметил он — я бы сказал, вест-тень-норд.
— Да, дорогой, — терпеливо ответила Барбара.
— Прошу прощения, дорогая, — поспешил извиниться Хорнблауэр, — я прервал тебя. Ты говорила о моих рубашках…
— Нет, дорогой. Я уже давно закончила говорить о них. Я как раз говорила, что ты до наступления холодов не должен никому позволять распаковывать рундук с плоской крышкой. В нем твое каракулевое пальто и большая меховая шуба. Они щедро пересыпаны камфарой, и пока рундук закрыт, моль им не страшна. Когда поднимешься на борт, сразу же прикажи убрать его вниз.
— Да, дорогая.
Карета подпрыгивала на булыжниках Верхнего Дилла. Барбара, слегка волнуясь, обеими руками взяла руку Хорнблауэра.
— Мне тяжело говорить о мехах, — произнесла она, — я надеюсь, о — как я надеюсь! — что ты вернешься еще до холодов.
— Я тоже надеюсь на это, дорогая — на этот раз Хорнблауэр говорил абсолютно искренне.
Внутри кареты было темно и cумрачно, но луч света, из падающий из окна на лицо Барбары, подсвечивая его как образ святой в церкви. Ее губы под твердой линией орлиного носа были твердо сжаты, а серо-голубые глаза, казалось, смотрели строго. Никто бы, взглянув на леди Барбару, и не подумал, что ее сердце разрывается на части; она стянула перчатку и ее дрожащая от волнения рука вновь легла на руку Хорнблауэра.