- Послушай, сынок, - сказал Добзин. - Я должен задать тебе один вопрос, я просто не могу его не задать. - У него было очень круглое лицо. Когда Добзин говорил, он языком запихивал табак за одну щеку, отчего она вспухала. - Я вижу ребят по телеку, они демонстрируют, бунтуют и вообще...

- Я не хожу на демонстрации.

- Интересно, у тебя не чешется от волос шея?

Всегда они спрашивают одно и то же.

- Раньше чесалось.

Добзин почесал бровь, обдумывая свой ответ.

- Да, наверное, ко всему можно привыкнуть, если, конечно, очень захочешь. А борода? Чешется под ней в такую жару?

- Бывает.

- Тогда зачем ты ее отрастил?

- Мне нельзя бриться из-за раздражения на лице.

Стоявший у двери Тисл, хихикнул.

- Погоди секунду, Уилл, быть может, он говорит нам правду.

Рэмбо не устоял перед искушением.

- Нет.

- Тогда зачем ты все это сказал?

- Надоели вечные расспросы насчет бороды.

- А почему ты отрастил бороду?

- У меня раздражение на лице и мне нельзя бриться.

Добзин словно получил пощечину.

- Ну, пожалуй, я сам на это напросился, - сказал он через некоторое время, медленно растягивая слова. - Верно, Уилл? - Он коротко хихикнул. - Взял и сел в лужу. Это уж точно. Да, да. - Он пожевал табак. - Так какое у тебя обвинение, Уилл?

- Их два. Бродяжничество и сопротивление аресту. Но это для начала, просто чтобы его задержать, пока я выясню, не разыскивают ли за что-нибудь этого парня. Лично я думаю, что его разыскивают за кражу.

- Займемся сначала бродяжничеством.

Это так, сынок?

Рэмбо ответил, что нет.

- У тебя есть работа? Ты располагаешь суммой больше десяти долларов?

Рэмбо сказал, что нет.