— Ну что, отбрили тебя? — спокойно спросил Джордж.

— Ничего не поделаешь. Мы испортили настроение множеству людей. Они не вернутся.

Сквозь перегородку до них доносились обрывки повествования о святом Франциске: «...полный врожденного сострадания... распознавать в людях добро... братство людей...»

— Не обижайтесь хоть вы на нас, — обратился мистер Эмерсон к Люси. — Ну что, насмотрелись на святых?

— Да. Они производят сильное впечатление. А вы не знаете, о чьем именно надгробии писал Рескин?

Он не знал — и предложил ей попробовать угадать.

К большому облегчению Люси, Джордж не последовал за ними. Они вдвоем бродили по храму Санта-Кроче, который, хотя снаружи и походил на амбар, хранил в своих недрах настоящие шедевры. Правда, им постоянно мешали то нищие, от которых приходилось уворачиваться и прятаться за колоннами, то старуха с собачкой, то какой-нибудь священник, бочком пробиравшийся к мессе.

Мистер Эмерсон был не особенно внимателен и время от времени с тревогой поглядывал на сына.

— Что он не может оторваться вон от той фрески? Я лично не вижу в ней ничего особенного.

— Мне нравятся люди на фресках Джотто, — сказала Люси. — Они и впрямь как живые. Хотя на меня больше подействовали младенцы делла Роббиа.

— Так и должно быть. Один ребенок стоит дюжины святых. А мое дитя стоит Эдема, но пока он живет в аду.

Люси почувствовала себя неловко.

— Живет в аду, — повторил ее спутник. — Он очень несчастен.

— О Господи!

— Вы спросите: как он может быть несчастлив, если здоров и силен? Чего ему не хватает? И ведь как его воспитывали! Ни предрассудков, ни невежества, из-за чего люди портят друг другу кровь во имя Бога. С таким воспитанием — и не чувствовать себя счастливым!