Тетя Паша затравленно оглянулась - все чиркают зажигалками, курят на нервной почве. Вечно эти обезьяны и сами зря дергаются, и людей нервирует сто раз мы ей говорили: сейф-то несгораемый. "Саня, - кричит Тупых с перепугу во мрак и дым. - Слы-ышишь?" "Слышу", - отвечает Саня, а сам по гвоздю колотит - ящики с тринитротолуолом заколачивает, пока тетя Паша не унюхала кой-чего. "Стой,мамзер (ублюдок), - говорю я ему. - Ну как сдетонирует..." "Хуже, - говорит, - если тетя Паша сдетонирует?" И то по гвоздю, то по ящику.

А та подходит к столу, на котором Тупых устроился, и ноздрями порхает. Тупых жестами спрашивает, что, мол, вы еще унюхали, уважаемая Пинна Мордехаевна? "Шум (чеснок)," - говорит она в ужасе и вдруг переходит на русский: "Откуда, самоубийцы у вас чесноком несет?" "Так, - лепечет одна, это я с утра кцат (чуть) обожралась. От простуды головку натощак улопала. Отрыжкой вот маюсь".

Все такому диалогу удивились, кроме меня. Я давно знаю, что этих липовых марокканцев-проверяющих только напугай как следует, сразу родной русский вспоминают. Вот и эта фальш-Пинна говорит с бессарабскими интонациями: "Врешь, бахура (телка). Тринитротолуолом ты с утра обожралась."

Все задышали часто-часто, только Саня на нервной почве так по ящику в тишине колотит, что только щепки летят. Точно, думаю, сейчас мы все тут алона (дуба) дадим... Тетя Паша черные очки в карман, включила свои волосатые колеса на полную катушку - и ходу. Только свист затих вдали, а потом и пыль улеглась.

Доцент Тупых говорит: "Чтоб завтра я этой вашей канистры и чего вы там в ящики свои поклали,тут на кафедре не видел (он, бедняга, себя еще завкафедрой воображает). Хорошенькую мне моду завели - на бочке с порохом работать. Куда, куда? Да кому угодно, хоть на баланс ЦАХАЛа (ВС), но чтоб тут не было!" "А если ХАМАС (замотанные морды) пронюхает, что у нас столько горючки?" - спрашиваю я, как политически озабоченный.