На этом разговор прекращается.

Когда мы через некоторое время являемся, так сказать, в усиленном составе к кинотеатру, стиляг уж и след простыл.

— Ни одного, как назло, — от души возмущается недавний приверженец резких мер. — Мы бы им тут сразу разъяснили, кто они есть...

— Убивать бы их стал? — любопытствует командир группы. — Камнем по голове или как?

— Да брось ты, — обижается комсомолец, — я ведь тогда так сказал, сгоряча. — Нагнувшись, он поднимает с земли красную обертку от контрабандной жевательной резинки и, сердито глядя на нее, грозится: — Ну погодите, прохвосты, еще встретимся. Придется вам побеседовать с нами, придется.

Я слежу, как залог будущей горячей беседы — обертка от американского «чуингвама» — исчезает в его кармане, и улыбаюсь. Ничего, он, видно, толковый парень, только слишком горяч. Обломается. А душевный пыл — дело хорошее. Такого хватит надолго.

Выполняя свой план, я оставляю группу у кинотеатра и иду на другой участок. Что-то там? Идти довольно далеко. Район наш не маленький.

А может, он в чем-то был прав, этот вояка-комсомолец? Может быть, на обнаглевшего мещанина слова действуют только после резкого нажима — после штрафа, например, или крепкого кулака?

Я все больше и больше начинаю сомневаться, что был прав, когда увел группу от драки.

Раздосадованный, я подхожу к остановке и сажусь в трамвай. До того участка, на котором мне хочется быть, остановки три, а меня переполняет нетерпение. Скорей бы! Там ресторан и небольшая пивная. Я сам вмешаюсь, если группа будет рассусоливать. Сегодня как раз день получки, значит нетрезвые есть, значит есть нарушения порядка.

А с нетрезвыми какой разговор? Как же, убедишь их словом! Нет, мы их быстро скрутим.

Ну вот, следующая остановка моя. Сейчас я выйду и... Но выйти из трамвая мне не приходится. Сильно толкнув меня плечом, в вагон с передней площадки влезает пьяный. Он коренаст и широкоплеч. На русых волосах лихо заломлена старая, мятая кепка. Брюки еле держатся на ремне и сзади висят мешком.