Вы видите, что мальчик еще ребенок, который и поплачет, и через минуту будет рад; вы видите, что мальчик не умеет ценить любви матери и променял ее на мужественного отца, рубившего плаху; вы видите, что мать знает, что это так должно быть, и не ревнует; вы видите этого чудесного Гордея, у которого счастие переполняет сердце. Вами замечено, что они ели говядину, и эта прелестная комедия, которую они все играют, и все 1000 знают, что это комедия, но играют от избытка счастия. "Не бей Федю, не бей Федю", - говорит отец, замахиваясь на нее. И привычная к непритворным слезам, мать нарочно заплакала, счастливо улыбаясь на отца и на сына, и этот мальчик, который взлез к отцу на колени, был горд и рад, сам не зная чему, - горд и рад, может быть, тому, что они теперь счастливы.

"Потом отец сел за стол, посадил меня рядом с собой и закричал: давай нам, мать, с Федею обедать, - мы есть хотим".

Мы есть хотим, и рядом посадил. Какая любовь и счастливая гордость любви дышит в этих словах! Прелестнее, задушевнее этой последней сцены нет ничего во всей прелестной повести.

Но что же мы хотим сказать всем этим? Какое значение имеет эта повесть в педагогическом отношении, написанная одним, может быть, исключительным мальчиком? Нам скажут: "Вы, учитель, может быть, помогали, незаметно для себя, составлению этих и других повестей, и найти границы того, что принадлежит вам, и того, что самобытно, слишком трудно". Нам скажут: "Положим, повесть хороша, но это один только из родов литературы". Нам скажут: "Федька и другие мальчики, сочинения которых вы печатали, суть счастливое исключение". Нам скажут: "Вы сами писатель, вы незаметно для себя помогали ученикам такими путями, которые нельзя предписывать другим учителям - не писателям, как правило". Нам скажут: "Из всего этого вывести общего правила или теории невозможно. Отчасти интересное явление и больше ничего".

Постараюсь передать мои выводы так, чтобы они отвечали на все эти, предполагаемые мною, возражения.