— Коля, не забудь, ты обещал присылать радиограммы раз в неделю! Даже два… Все, последний раз тебя отпускаю, никакие мне деньги не нужны…

— А кооператив?

— Ну и пусть… Через три года все равно получим, ты мне ну-у-жен…

— Хорошо, Танюша, хорошо, ну, не надо, что ты…

— А я вовсе не пла-а-чу…

— Всех провожающих прошу покинуть борт судна! Всех провожающих прошу…

Но следить за выполнением распоряжения некому. Весь комсостав обнимает жен и целует детей. Надрывается баян, бренчат гитары, рыбаки на полгода прощаются с землей. Вахтенный штурман Володя Иванов уже не приказывает, он просит провожающих покинуть борт, а скоро начнет умолять, потом кричать, снова просить и снова умолять. Ему тяжелее других, он вахтенный, забот у него полон рот, и Володя старается не смотреть на бедную, заброшенную Галочку, которая бесцельно слоняется по судну, принципиально отворачиваясь при встрече от своего невезучего мужа. У всех мужья как мужья, а этот — на тебе, вахтенный!

В каюте капитана из бутылки рвется шампанское.

— Вы уж, наверное, привыкли, Люда? — задаю я безмерно глупый вопрос.

Чернобровая и черноглазая Люда молчалива и грустна.

— К этому привыкнуть невозможно, — отвечает она, обнаруживая древнюю, как человечество, мудрость женщин, провожающих в дальний путь своих мужей. — Свою дочку Аркадий увидел, когда ей было четыре месяца. А к его возвращению она уже будет ходить…

И Люда вспоминает, как два месяца назад папа-капитан словно на крыльях перелетел с «Канопуса» на землю, подхватил на руки дочь и гордо прошествовал с ней до самого дома.

— За тех, кто в море. — Люда поднимает бокал. Минута молчания.

— Ну, будем подавать пример, — вздохнув, говорит капитан. — Пора прощаться.

Я тактично выхожу из каюты. А из динамика разносится голос Володи. Это уже надрыв, вопль души. И все это вдруг понимают. Матрос Николай Антонов поет, аккомпанируя себе на гитаре: